Александр Эткинд в своей монографии "Природа зла. Сырьё и государство" говорит, что "со времён Шёлкового пути и до появления нефти и пластика торгово-промышленный капитализм большей частью состоял в изготовлении волокон и торговле тканями. Военно-налоговые государства XVIII века были волоконными государствами; более всего они зависели от шерсти и хлопка, по-разному осуществляя арбитраж между ними, но их судьбы определялись также коноплёй, льном и шёлком".
Оказывается, "волоконные государства" использовали женский труд и наживались на нём, производя "профит" из "гешефта". Дело в том, что "обработка волокон — прядение, ткачество, крой — требует повторения множества одинаковых, последовательных движений. В давней истории создание и обработка волокон были преимущественно женским делом".
Я обратил внимание на коноплю, потому что, во-первых, "выделка" конопли представляет собой самый долгий и трудоёмкий процесс, и, во-вторых, этой работой в основном занимались женщины и дети, проживавшие на Русском Севере.
"Из конопли делается пенька, а из неё — верёвки, мешки, канаты. Пенька — самое крепкое из натуральных волокон; её уникальное свойство в том, что пенька не страдает от морской воды.
Русская конопля считалась самой прочной и надежной. Силезский лён был тоньше русского, и это качество ценилось в белье и одежде. Но паруса из русского льна ценились выше всех, как и канаты из русской конопли. Секрет заключался в длительном, трудоёмком процессе первичной обработки конопли.
Русский способ обработки начинался с просушивания в снопах, а потом стебли рассыпались в воде, лучше проточной, и прижимались сверху деревянными рамами. Чем чище была вода, тем лучше становилось волокно. В зависимости от предназначения коноплю вымачивали от двух недель до трёх лет. Потом волокна высушивали и только после этого «трепали» и прочёсывали. В итоге товарная пенька, годная для такелажа, обычно шла на продажу только через два года после того, как конопля была срезана в поле. Этот процесс обработки никогда, даже в недавние времена, не поддавался механизации. Это производство требовало не только физического труда, но и знаний, опыта и терпения. В отличие от заготовки зерна, в котором мужские и женские роли были отделены друг от друга, в производстве пеньки не было ясных тендерных ролей. Но роль женщин, а вероятно и детей, на разных стадиях этого процесса была велика. Главную роль в истории конопли играла её необычная обработка, которая требовала компетентного, честного и длительного — в большой степени женского — труда. Потому коноплёй, в отличие от табака или хлопка, никогда не заставляли заниматься рабов. Лучшая пенька изготовлялась на тех землях северной России, которые вовсе не знали крепостного права".
Ну, то есть, при производстве пеньки недопустима халтура, - иначе канаты быстро сгниют в воде или порвутся на ветру. Халтурщики — это бич современного общества. Сейчас очень редко можно найти мастеров своего дела; при найме на работу есть большой риск "напороться" на "рукожопых" и ленивых пофигистов, которые к тому же норовят содрать с тебя три шкуры за свой брак. Причина — в общем моральном разложении современного общества.
Это разложение ещё не затронуло традиционный крестьянский быт Русского Севера, красочно описанный в произведениях Николая Лескова. Люди Севера делали всё качественно, "на совесть", и притом брали весьма умеренную плату за свой труд.
Этим-то и пользовались англичане и голландцы. Главным покупателем русских льна и конопли была Англия; из них делали канаты, паруса, рыболовные сети, бельё и скатерти, лёгкую и дешёвую одежду низших классов. В результате правления королевы Елизаветы I Тюдор (правила с 1558 по 1603 год) Великобритания стала «владычицей морей», и большую роль в британской талассократии сыграли русские женщины. Британский импорт пеньки увеличивался на протяжении всего XVIII века, а российская доля в нём стабильно оставалась более 90%.
Александр Эткинд рассказывает, что "в 1553 году англичане на трёх кораблях отправились искать новый путь в Китай через северные моря. Корабли замёрзли во льдах Белого моря; одного из капитанов, Ричарда Ченслера, спасли рыбаки-поморы. Он сумел добраться до Москвы, провёл успешные переговоры с Иваном Грозным, получил в подарок меха и с ними вернулся в Англию. Царь дал ему монополию на торговлю в Белом море.
Ещё один героический англичанин, Энтони Дженкинсон, четырежды плавал к Белому морю и дважды добирался оттуда до Персии. Дженкинсон понравился Ивану Грозному и вёл с ним успешные переговоры. Царь Иван дал англичанам право свободно и беспошлинно, оптом и в розницу торговать на Белом море. Они получили монополию на торговлю; другим иностранцам, например голландцам, высадка на берега Северной Двины или на острова Белого моря была воспрещена. Англичане получили и другие необычайные привилегии: они не подлежали русскому суду и за преступление, совершённое на этой земле, отвечали только перед своей компанией. Они могли чеканить английскую монету на русских печатных дворах. Ещё они получили в подарок дом в Москве и право открывать фактории на Севере. Главная фактория появилась в Холмогорах; там англичане создали мануфактуру, делавшую канаты из местной пеньки. Таможенники и воеводы не имели права вмешиваться в торговые дела Московской компании. Враги называли Ивана английским царём [1].
Ведя бесконечные войны, царь Иван нуждался в союзниках и деньгах. Он знал, что на старинный источник финансирования московской казны, соболиный мех, полагаться было нечего: царские агенты в Сибири с трудом находили качественные меха. Неожиданное появление англичан в устье Двины, их интерес к пеньке и соснам чудесным образом решали государственные проблемы. Английская торговля дала толчок беломорским землям как раз тогда, когда русские войска проиграли войну за выход к Балтийскому морю. В 1584 году был укреплён Архангельск, и туда переехал центр торговой активности: тяжёлые английские суда не могли дойти до Холмогор. Строя крепость и мануфактуры в Вологде, царь Иван основал там столицу опричнины.
В 1565 году царь начал создавать свою внутреннюю страну с бассейна Двины, потом присоединил к ней Мезень и огромный бассейн Свири и Онеги. Опричная земля контролировала верхнее течение Волги, к которой проявляли интерес англичане, и солевые месторождения Камы. Все земли, присоединённые к опричнине за 15 лет её существования, лежали вдоль берегов Белого моря. Карта опричных приобретений в 1565-1771 годах больше похожа на учреждение собственной сырьевой монополии. Опричное хозяйство царя Ивана было обращено широкой стороной к Белому морю, открывая удобные пути доставки. Судоходные реки, впадающие в него, обеспечивали вывоз пеньки и других ресурсов — льна, древесины, воска, соли — в Англию. Плодородные земли южной части этой колонии — Вологды, Костромы, Белозерья — позволяли кормить население северных берегов. Столица этой внутренней колонии, Вологда, была начальным пунктом речного пути по Сухони и Двине к Белому морю, и она же была стартовой площадкой для сухопутного путешествия в Сибирь; отсюда можно было контролировать враждебные опричнине Москву и Новгород. В Вологде было начато строительство нового Кремля, заложены верфь и канатная мануфактура. Ресурсной основой опричного проекта была конопля."
Александ Эткинд рассматривает опричнину как царский "проект, порождённый отчаянием, корыстью и расчётом. Земля разделялась на два домена с разными политэкономическими режимами — экспортно-ориентированную опричнину, обращённую к Белому морю, и прикрывавшую её с юга земщину, обречённую на натуральное хозяйство. Отгораживая опричнину, он создавал себе сырьевую колонию, внутреннюю Индию, которая бы продавала свои ресурсы Англии, субсидируя царя и опричников. Царь работал над реформой своего царства одновременно с переговорами о военном и брачном союзе с английской короной.
Итак, главным бизнесом Московской компании стала конопля. Она обильно росла на полях по берегам северных рек; полюбив английские товары, поморы обеспечивали дешёвую и качественную переработку. Помещиков тут не было, что облегчало все операции. Пользуясь своей монополией, англичане напрямую имели дело с местными заготовителями. Как обычно, англичане распределяли заказы по крестьянским домохозяйствам, собирали готовую продукцию, проверяли её качество и доставляли заказчику, оставляя себе львиную долю ренты. Торговля была далёкой, но простой: летом британские корабли заходили в Двину, загружая свои трюмы пенькой и расплачиваясь мануфактурными товарами — сукном, скобяным товаром и оружием, имевшими стабильный спрос на Русском Севере.
Не знавший крепостничества и крестьянской общины, Русский Север жил большими домами со сложной демографией, разноресурсной экономикой и совмещением труда. Переключение этих крестьянских хозяйств на промысловые начала прошло без особого сопротивления; этому способствовали рыбацкие традиции поморов, которые отличали их образ жизни от крестьянских хозяйств. Северные фермеры чередовали разные виды ресурсов — рыба, зерно, конопля, древесина — в соответствии с сезоном и традицией, не забывая о коммерческом интересе. Встроившись в эти циклы, английские и голландские купцы монетизировали торговлю, включив в неё современные товары, такие как сукно и металлические изделия. Изменив ресурсную экологию домохозяйств, они подняли уровень жизни крестьян, не сломав их моральную экономику".Ещё одной причиной мирного вхождения поморских домохозяйств в глобальную торговлю было совпадение годовых циклов сельского хозяйства и морской торговли. Порты Двинской губы замерзали на много месяцев в году; работы на море прекращалась так же, как и работы на земле. Но обработка пеньки продолжалась весь год. В поморских деревнях развивались и домашние промыслы; но они не приобрели рыночного масштаба. Англичане покупали одно сырьё, делая исключение только для канатов; местные рынки были недостаточными. Но благодаря конопле, водным путям и свободной торговле, уровень жизни крестьян Поморья был выше, чем в самых плодородных губерниях крепостной России".
В таких домах проживали зажиточные крестьяне на Севере, где не было помещиков.
В таких домах проживали крестьяне на Юге, где было крепостное право помещиков.
-------------------------------------------------------------------------------------------
[1] Впрочем, сам Иван Грозный публично называл себя немцем и отрекался от русских. Д. Флетчер (посол Англии в Москве в 1588—1589 гг.), отмечая, что царь "часто гордился, что предки его не русские", привел слова своего соотечественника, которому Грозный как-то сообщил: "я не русский, предки мои германцы". По свидетельству немца Г. Шульца, очевидца переговоров в июне 1570 г Грозного и герцога Магнуса, царь в присутствии Боярской думы и иностранцев сказал "королю" Ливонии: "…Сам я германского происхождения и саксонской крови...".
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
