ukhudshanskiy

16

Февраль 1242 года

            Три женщины замедлили шаг при виде деревни на вершине холма – Лаурак едва вынырнул из тумана. В отличие от Гайя, которое словно пряталось так, что его можно было увидеть только в последний момент, эту бывшую твердыню веры Добрых Христиан было видно издалека. Ее камни хранили память об утраченной славе, память о временах, когда здесь звучали виолы и лютни, воспевающие куртуазную любовь при блистательных дворах могущественных сеньоров.

            Этим февральским днем Лаурак был укрыт снегом. Белыми и молчаливыми были крыши домов, белыми и молчаливыми были кроны деревьев на лесистых холмах, окружавших деревню. Солнце не могло проникнуть сквозь густой туман и заставить засиять золотистые скалы  - они тоже были покрыты снегом. Молчание страха царило над Лаураком, оно поглотило его, как и этот туман. Сейчас в Лаураке больше не пели и, кажется, даже не осмеливались дышать…

            Три женщины – Элис, Айменгарт и Гайларда Лауренка – вышли из Гайя ранним утром. Они шли около трех часов. Лаурак был недалеко от их деревни, но путешествие в снегах было тяжелым, и они двигались очень медленно. Они выбрали не слишком хороший день, чтобы брести по дорогам. Но разве бывает хороший день, чтобы идти выслушивать свой приговор перед Инквизицией?

            Ведь в Лаураке ожидался трибунал Инквизиции, представленный Гийомом Арнодом и Этьеном де Сен-Тьибери. Оба инквизитора с кортежем из братьев-доминиканцев, других местных прелатов, нотариусов и солдат, с начала года организовали обширное инквизиторское следствие по всему Лаурагес. Они прошли через Ориак, Сен-Фелис, Лабесед и Кастельнодари, и их дорога подходила все ближе и ближе к Гайя. Прибыв в Лаурак приблизительно неделю тому, инквизиторы вызвали на допрос нескольких жителей Гайя, и деревня словно съежилась. Ее деятельность стала едва заметной. Конечно, некоторые люди не могли ускользнуть от их бдительного ока, особенно ужасный рыцарь-фаидит, совладелец Гайя, Пейре де Мазероль, а также его мать Элис, известная глубинным вовлечением в то, что братья-доминиканцы называли «ересью»…

            Мать и сын получили вызов в суд. Пейре, полагая, что инквизиторы еще не знают о его деятельности верующего Церкви Божьей, опасался исключительно того, что до инквизиторов недавно дошла информация о его участии в восстании Тренкавеля. И наоборот, Элис не слишком беспокоилась за себя, но очень переживала за сына. Когда они отбывали, она держалась с высоко поднятой головой, но казалась такой маленькой рядом с сыном – стареющая женщина шестидесяти лет, с почти полностью седыми волосами и слегка сгорбленной спиной. Оба они считали, что могут отрицать все и сойти за добрых католиков, или, по крайней мере, заявлять о том, что встречались с Добрыми Людьми только пару раз, да и то случайно…

            Но когда они предстали перед трибуналом, реальность оказалась совсем иной. Из-за принуждения или из страха, озабоченные спасением собственной шкуры, множество других обвиняемых из региона Лаурагес уже достаточно рассказали. И инквизиторы занесли это в свои реестры – орудия преследования, которые придумали они сами, - простые листы пергамента, ставшие отныне очень опасными. В этих реестрах они записывали всё, в чем признавались предыдущие свидетели. Затем они хранили их, использовали во время следствия, чтобы иметь возможность сверить с показаниями других обвиняемых, даже через несколько лет. Эти реестры были хуже, чем голос инквизитора, холодно ведущего свой допрос, хуже, чем мечи солдат на службе Инквизиции. Поставленные перед фактом признаний других, выявивших их «преступление ереси», Пейре и Элис не смогли отрицать всё. Они попробовали признаться только в том, что Инквизиция уже знала, и назвать несколько других имен, чтобы спасти свою жизнь и доказать трибуналу, что их отречение искренне, но они, по крайней мере, сумели не выдать своих близких. Ни разу Пейре не произнес имен своей жены, ни Гайларды…

            Их допрос закончился и был записан, их освободили, однако вновь вызвали в суд на следующее воскресенье, чтобы выслушать приговор перед тем, как доминиканцы последуют дальше своей дорогой – и продолжат свое ужасное дело – в Фанжу.

            Дни после их возвращения в Гайя были ужасны. В то время как Элис, казалось, тихо приняла свою судьбу, Пейре не переставал бродить вокруг дома, по улицам деревни. Он знал, что его приговор – это вечное заточение, что его будущая жизнь – это жизнь узника, заключенного в Муре, в тюрьме Инквизиции, до конца его дней, и никакой Добрый Христианин не сможет уделить ему consolament на ложе смерти… И он знал, что Айменгарт знает об этом тоже. И со времени возвращения Пейре она знала, что он не даст просто так посадить себя в тюрьму, что он предпочтет быть гонимым, как дикий зверь. И никогда до конца жизни он больше не будет знать ни покоя, ни отдыха.

            Тем утром, на заре рокового воскресенья, судного воскресенья, она вовсе не была удивлена, услышав, что Пейре бросил вызов трибуналу Инквизиции и уехал из Гайя навсегда, чтобы скрыться. Несмотря на страх, который охватил ее так, что она едва могла дышать, Айменгарт приняла его решение, не говоря ни слова. Что бы ни было, что бы ни случилось, он уже никогда не будет подле нее, он уже никогда не сможет мирно жить в жилище сеньора своей деревни… И она надеялась только на то, что он не утратит самого дорогого в этой земной жизни – своей чести, гордости… и их любви.

         Теперь они направлялись к Лаураку, чтобы выслушать приговор Элис и Пейре. Не способные говорить, они шли в молчании, рука об руку, поддерживая друг друга. Лицо Айменгарт обжигали слезы, которые ей все труднее было сдерживать, и она чувствовала, что стоит ей произнести хоть слово, как она разразится рыданиями. Но ей не хотелось утяжелять ношу своей старой свекрови, которая и так с трудом переставляла ноги в снегу.

            Пейре еще не был в бегах. Айменгарт знала, что он недалеко от них. Он был на лошади и ехал тайными путями. Он хотел знать судьбу своей матери перед тем, как уехать. В назначенный час он будет ждать их в тайном месте, недалеко от укреплений, где женщины должны были остановиться в укрытии от чужих взглядов после того, как инквизитор произнесет приговор. Затем он обнимет жену и уедет как можно быстрее, оставляя ее одну как минимум на месяцы, без сомнения, даже на годы, возможно, и навсегда…

            Перед подъемным мостом женщины остановились на несколько минут, чтобы перевести дыхание. Они не одни пришли сюда по подобной причине. Другие обвиняемые, одни или в сопровождении близких, прибыли из окрестных деревень. Некоторые шли с каменными, ничего не выражающими лицами. Черты лиц других были искажены страхом, они дрожали и держались за веревки, на которых держался подвесной мост, стоя, словно на ватных ногах, на шатающихся досках. Но были и такие, кто шел с высоко поднятой головой, гордо выпятив подбородок, явственно демонстрируя, что они не сломлены приговором и бросают вызов закону и Инквизиции. Несколько плачущих детей следовали за матерями.

            Элис, Айменгарт и Гайларда глубоко выдохнули, крепко сжали руки и перешли подвесной мост, не спотыкаясь. Они поднялись по каменной дорожке со ступенями, выводящей на маленькие улочки, где снег уже начал таять и, чернея от грязи, устремлялся маленькими ручейками к укреплениям. Наверху холма, на самой высокой точке деревни, возвышался донжон знаменитой семьи де Лаурак, последние потомки которой, Ниорты, столь же неистовые рыцари, как и Пейре де Мазероль, решили покориться королевской власти. Но вовсе не при дворе знатной семьи ждали сегодня дам де Гайя. Они должны были идти к церкви святого Лаврентия, напротив донжона, где Гийом Арнот зачитывал свои приговоры.

            Айменгарт вздрогнула, переступив порог святилища. В здании было уже полно людей, поскольку все обитатели деревни собрались, чтобы участвовать в этой печальной церемонии. Ее охватил страх – более глубокий, чем опасение по поводу ее мужа и свекрови, экзистенциальный ужас, охватывающий маленькое животное в предчувствии смерти, когда оно убегает от хищника… В тот момент, когда она увидела доминиканца, стоящего перед алтарем в белой тунике и черной накидке, внезапно к ней во всех подробностях вернулось воспоминание, воспоминание о том декабрьском воскресенье ее детства в церкви Сен-Кантен, когда она последний раз ступила ногой в католический храм. Она снова увидела себя увлеченной умелыми словами кормилицы, увидела садистическое лицо, почувствовала удары огромных рук, холод на ногах, когда незнакомец силой задрал ей платье, почувствовала его тело, которое казалось ей чудовищным, и боль, которая раздирала ей внутренности, когда он овладел ею, этот мужчина, воплощение дьявола. Да, она вновь почувствовала эту боль, которая казалась ей столь невыносимой, что она, в конце концов, потеряла сознание… и она вспомнила свое пробуждение, панику, единственную мысль, которая билась в ее больной голове: вернуться в Кейе, вернуться домой… и она хотела бежать, бежать, бежать…

            Айменгарт споткнулась о камень мостовой. Но она не упала. Сильные руки Гайларды подхватили ее и удержали. Эти нежные и мягкие руки ткачихи, которые знали, как залечить все раны…

            - Чтобы никакой христианин не мог уклониться от миссии правой веры, на которой Господь Иисус Христос твердо и крепко установил основание святейшей Церкви, но чтобы она смогла охватить как можно больше людей, мы, Гийом Арнот и Этьен де Сен-Тьибери, тулузские инквизиторы еретических извращений, уполномоченные апостольским престолом, в силу власти, которая нам делегирована, связываем цепями отлучения и публично объявляем отлученными всех, кто неблагочестиво препятствует исполнению миссии Инквизиции, и будет препятствовать всеми средствами, прямо или опосредованно, явственно или скрытно, искажая правду, мешая законным признаниям или побуждая других лиц скрывать или несправедливо искажать, либо каким-либо иным образом для этих целей, прямо или опосредованно, явно или тайно, советовать или помогать…

            Голос Гийома Арнода был монотонным, а его речь пестрела повторениями. Однако все собрание слушало внимательно, словно спаянное силой угроз, звучавших в этой речи и давящих чувством страха, которое испытывали и обвиняемые, и их близкие, и жители Лаурака. Слишком далеко отсюда был прозрачный воздух их лесистых холмов…

            Но Айменгарт погрузилась в свои мысли. Она не хотела ни смотреть на инквизитора, ни слушать его слова. Ее мысли вернулись к берегам ясных вод Туйре, убаюканные песней ее матери, они унесли ее в Фанжу, в тот день, когда ее сердце забилось от взгляда черных глаз Пейре… Только теплая рука Гайларды, которую она держала в своей, возвращала ее к действительности.

            Но когда инквизитор произнес имя ее свекрови, Айменгарт заставила себя слушать, хотя все равно не смотрела.

            - Элис, супруга покойного Арнота де Мазероля, множество раз видела еретиков, мужчин и женщин, слушала их проповеди и поклонялась им. Она ела вместе с ними и давала им провизию. Она призналась в том, что была верующей в еретиков со времени совершеннолетия, и полагала, что может спастись в их секте. Она должна будет носить двойные кресты на протяжении двух лет. Эти кресты должны быть выкроены из желтой материи и нашиты на всякую одежду - один на груди, второй на спине между лопатками. Кресты должны быть видимы, и их следует носить как внутри дома, так и вне его, во всех местах. В случае, если они порвутся или обветшают, они должны быть заменены. Она должна носить их до окончания положенного наказания под страхом тюремного заключения.

            Айменгарт расслабилась. Конечно, наказание ношения крестов, и особенно двойных крестов, тяжело вынести, ведь они отмечают Элис как «виновную» перед всем миром, как преступницу, зачумленную. Но ведь Гийом Арнод мог вынести и более тяжкий приговор, например, бросить ее в тюрьму.

            Приговоры следовали один за другим, но пока что имя Пейре не произносилось. Однако в этом не было ничего утешительного. Во время Сермон инквизиторы обычно начинали с более легких наказаний, а заканчивали самыми суровыми. А скурпулезная бюрократия Инквизиции не допускала даже мысли, что кого-то могут забыть… Айменгарт не обманулась. Заочные приговоры, приговоры тем, кто не присутствовал перед трибуналом Инквизиции, чтобы исповедаться и выслушать свое осуждение, произносились в самом конце. Ее сердце закололо, а горло сковал спазм, когда она услышала имя своего мужа из уст инквизитора. Гайларда до боли сжала ее руку, когда Гийом Арнод произносил все тем же монотонным голосом свой приговор:

            - Пейре де Мазероль, сеньор Гайя Ля Сельве, множество раз видел еретиков, слушал их проповеди, поклонялся им и участвовал в многочисленных еретикациях. Он множество раз сопровождал еретиков, приводил их в многочисленные дома, а также к умирающим. Он признался, что был верующим в еретиков с возраста разумения, и полагал, что может спастись в их секте. После того, как он исповедался перед нами и будучи вновь вызванный свидетельствовать, он отказался присутствовать и покориться церковному покаянию. Вот почему мы, брат Гийом Арнод, инквизитор еретических извращений, объявляем Пейре де Мазероля отлученным заочно в области веры и как беглеца по обвинению в ереси. К тому же, мы провозглашаем, что Пейре де Мазероль после того, как он сознался в судебном порядке в совершении преступления ереси, получает приговор отлучения как верующий еретиков, и другие наказания, предусматриваемые в целом каноническим правом относительно верующих и сторонников еретиков. Мы предупреждаем также, что каждый, к какому бы сословию, рангу или статусу он бы ни принадлежал, и какое бы положение он ни занимал, под страхом отлучения и других канонических наказаний, не должен ни принимать у себя означенного Пейре де Мазероля, ни сотрудничать с ним, ни поддерживать его каким-либо способом, советом или помощью. После того, как мы предварительно объявили о нашем предупреждении, мы налагаем приговор отлучения на тех, кто, тем не менее, будет действовать в противоречии сказанному выше…

            На короткое время наступило молчание, монотонные угрожающие слова Гийома Арнода повисли в воздухе, разносимые сгустившимся страхом, трепетавшим над головами собравшихся. Айменгарт не сомневалась, что некоторые послушают инквизиторов, и захлопнут свои двери перед ее мужем и другими осужденными так же, как они захлопнули их перед Добрыми Христианами и Христианками. Но как эти инквизиторы могут претендовать на то, что они следуют заповедям Евангелий, инквизиторы, которые пытаются заставить жен предавать собственных мужей?

            Когда они вышли из церкви, туман все еще не пропускал ни единого лучика солнца, чтобы обогреть тела и сердца. Однако три женщины вдыхали холодный воздух полной грудью, словно выйдя на свободу. Они обменялись тайными взглядами, пожали друг другу руки. Потом, теснясь с другими выходящими людьми, подавленными этим мрачным спектаклем, они поспешили вниз по скользким от подтаявшего снега улицам. Даже Элис, самая старшая, пыталась идти быстро, озабоченная судьбой своего сына и сгорая от нетерпения утешить его по поводу своей собственной судьбы. Одна за другой они спотыкались на мостовой или в жидкой грязи, но тут же поднимались, чтобы продолжать свой путь.

            Они миновали ворота, пересекли подъемный мост и начали обходить укрепления в направлении небольшой кипарисовой рощи, такой густой, что можно было едва протиснуться между деревьями. Снег заглушал шум их шагов – но он также заглушал шаги какого-то рьяного солдата Инквизиции, который молча следовал за ними, даже не получив специального приказа.

            Как и было условлено, Пейре ждал в самой середине небольшой рощи, рядом со своей лошадью. Он прятался, почти сливаясь с кипарисами, и Айменгарт заметила его только тогда, когда практически поравнялась с ним. Когда она приблизилась к нему, чтобы упасть в его объятья, лошадь внезапно взбрыкнула и тревожно заржала. Еще до того, как Айменгарт поняла, что происходит, левая рука Пейре сильно толкнула ее назад. Она ударилась головой и спиной о деревья. В то же время правой рукой Пейре вытащил меч из ножен. Раздался крик Гайларды – ей в бедро вонзилась стрела, которую увидел рыцарь. Ткачиха упала на землю, а снег вокруг начал багроветь от крови. Айменгарт, несмотря на боль, которая жгла ей спину, пыталась собраться с силами и помочь Гайларде. Но муж прижал ее к земле у своих ног, сделав знак матери тоже упасть. Гайларда, потеряв сознание, металась по земле. Пейре, его мать и жена затаили дыхание. Они не могли слышать солдата, который шел, крадучись. Лес был слишком густым, чтобы они могли видеть его в полутьме. Однако именно лес, треск ветви, на которую он наступил, выдал солдата в последний момент. В ту же секунду, когда Элис и Айменгарт увидели мужчину, меч Пейре опустился, нанося смертельный удар, и отсек правую руку, держащую нож. Нож и рука упали в снег, арбалет выскользнул из другой руки, а потом все массивное тело молча повалилось. Когда солдат падал, его широко раскрытые глаза уставились на Пейре. Голова упала в кровавую лужу, образовавшуюся под его отсеченной рукой. Солдат дернулся, попытался говорить, но не смог произнести ни единого слова. Он переводил взгляд с одного на другого из окружавших его людей, потом медленно закрыл глаза. Его дыхание угасло…

            - Эти чертовы инквизиторы… Если бы я мог, я разорвал бы их голыми руками… - пробормотал Пейре.

            Тогда Элис взяла лицо сына в свои ладони:

            - Пейре, мой дорогой Пейре! Беги так быстро, как только сможешь. Не жалей лошади и уезжай как можно дальше. Теперь Инквизиция будет искать тебя, чтобы посадить в тюрьму навечно. Возможно, за нами пошли и другие солдаты, чтобы поймать тебя. Не жди больше. Уходи, уходи…

            Только на секунду Пейре сжал руки матери в своих. Он помог Айменгарт подняться и прижал свои губы к ее устам.

            - Я, конечно же, поеду в Монсегюр… Если я туда доберусь, то пришлю вам весточку…

            Одним прыжком он вскочил на лошадь, резко ее пришпорил и исчез в лесной чаще…

            Через несколько минут Гайларда пришла в сознание. Наконечник остался в ране, и только врач мог его извлечь. Шансы на то, что она выживет с такой раной, были призрачны, и все трое об этом знали. Наконечники арбалета очень часто приносили смертельные раны, и, как правило, не разрыв плоти и потеря крови приводили к смерти, но заражение, наступавшее через несколько дней.

            По просьбе Айменгарт Гайларда еле слышным голосом объяснила ей, как сделать повязку из полоски материи, оторванной от рубахи. Кровотечение практически остановилось, и Элис с Айменгарт помогли ткачихе подняться на ноги. Она не могла ступать на раненную ногу. Но им нужно было уходить как можно скорее. Вряд ли бы их обвинили в смерти солдата, но их присутствие неизбежно навлекло бы подозрение на Пейре. И Гайларду нужно было очень быстро доставить в Гайя. Без лекаря, который бы вынут наконечник, она, без всякого сомнения, умрет. А кроме того, чтобы попытаться спасти ее жизнь, нужно попытаться спасти ее душу.

            Элис позабыла о своей усталости, а Айменгарт – о боли, причиненной падением, они скорее тащили Гайларду, чем помогали ей идти. Они продвигались медленно, очень медленно. Каждый раз через несколько метров они должны были останавливаться. Их ноша была слишком тяжела.

            Во время их первой остановки – Элис села на ствол дерева, чтобы немного отдышаться, хотя прошло не более десяти минут со времени их отбытия – Айменгарт посмотрела своей свекрови прямо в глаза и прошептала:

            - Подождите меня здесь, я кое-что забыла. Я очень быстро вернусь.

            Элис кивнула… Обе женщины поняли друг друга без слов.

            - Иди и сделай то, что должно. Я посижу возле Гайларды.

            Они продвинулись так недалеко, что для обратного пути Айменгарт хватило две или три минуты, чтобы достичь кипарисовой рощи. Солдат казался безжизненным. Дама де Гайя встала на колени возле него, прямо в пропитанный кровью снег, и стала слушать, затаив дыхание. Она ничего не могла разобрать из-за ветерка, шевелящего ветвями. Тогда она прикоснулась пальцами к горлу раненного, чтобы прощупать его пульс, и почувствовала медленное и слабое движение. В тот момент, когда ее пальцы коснулись солдата, тот открыл глаза. Узнал ли он ее, или его разум был уже замутнен? Невозможно было понять выражение его взгляда. Он смотрел на нее мутными глазами. Айменгарт не отвела от них взгляда. Глядя на него, она протянула руку, чтобы взять нож, выпавший из отрубленной руки, и без колебаний, изо всех сил, вонзила его в грудь солдата. Если он выживет, а товарищи его найдут, он укажет на убийцу. Айменгарт не желала подвергать все такому риску.

            Тело солдата дернулось. Кровь хлынула у него изо рта и из носа. Затем, словно во сне, тело опало, а глаза перестали вращаться. Они остались открытыми, словно удивленными, вперившимися в Айменгарт. Она вытерла нож о снег, и он скользнул в ее одежды. Даже не взглянув на мертвеца, она стала возвращаться.

            Айменгарт нашла свекровь и ткачиху в том же месте, где и оставила их. Не говоря ни слова, она взяла под руку Гайларду, и женщины продолжили свой путь.

            Много часов прошло, но они все еще не достигли Гайя, которое находилось всего в двух часах ходу от Лаурака. Элис измучилась, и уже практически не могла помогать раненной. Глаза Гайларды иногда закрывались. Каждый раз Айменгарт приходилось возвращать ее в сознание. Но она чувствовала, что ее подруга долго не выдержит.

            Начала сгущаться тьма. Тогда Айменгарт решила пойти в Гайя одна, чтобы найти лошадь и, возможно, помощь. Элис с облегчением села на землю, несмотря на снег и мороз. Айменгарт помогла Гайларде лечь, положила ее голову на колени Элис и накрыла ее своим плащом. Она будет идти быстро, и меньше замерзнет, чем раненная, для которой низкая температура может оказаться фатальной.

            Впервые в своей жизни она совсем одна шла через холмы и леса. Несмотря на темноту, она не сбилась с дороги, которую хорошо знала. Но каждый раз, когда какой-нибудь звук нарушал ночное молчание, она вздрагивала. В правой руке она твердо сжимала украденный нож, вновь готовая защищаться. Другой рукой в котомке она сжимала маленькое карманное зеркальце. Она сжимала его словно в молчаливой молитве – не утратить силы и спасти жизнь Гайларде. Множество раз она спотыкалась и падала, потому что ночь скрывала препятствия на дороге. Но она все время поднималась и продолжала идти, почти бежала, не обращая внимания ни на боль в спине, ни на небольшие царапины на лице.

            Наконец она прибыла в Гайя. К счастью, вся деревня уже спокойно спала. Тьма защищала Айменгарт от слишком любопытных взглядов, а то некоторые поселяне могли задаться вопросом, почему жена сеньора ходит так поздно одна, без плаща в разгар зимы, с расцарапанным лицом и в окровавленном платье.

            Она обошла дом сеньора. Если Арнот в Гайя, то он, конечно, уже спит. К тому же, она опасалась встречаться с ним, отвечать на его расспросы. Возможно, что еще хуже, он попытается ее задержать. Но она нашла свою лощадь и лошадь Элис. Она колебалась, не разбудить ли кого-нибудь, чтобы попросить о помощи, но потом решила, что будет лучше, если она займется Гайлардой сама, и вернулась в лес на своей лошади. Лошадь свекрови шла следом.

            Гайларда спала. Ее руки и ноги были ледяными. Элис тоже дрожала от холода. Ткачиха не хотела больше просыпаться, но без ее собственных усилий обе женщины не могли бы посадить ее на лошадь. В конце концов, Аймегарт ударила ткачиху по обеим щекам. И та вновь открыла глаза. Они помогли ей подняться на ствол дерева, а потом взобраться на лошадь. Затем Аймегарт села позади, чтобы удерживать ее за талию, поскольку Гайларда была неспособна сама держаться в седле.

            Они ехали тихо, шагом, чтобы раненную не слишком трясло. Гайларду шатало из стороны в сторону, она теряла сознание.  Айменгарт едва удерживала женщину перед собой во время пути. Вскоре ее руки от усилий начали сильно дрожать.

            Женщины остановились перед домом Гайларды. Элис открыла дверь. Вместе они внесли Гайларду и положили ее на землю в сутул, укрыв плащом Айменгарт, а потом зажгли свечу. В этот момент Форесса, дочь Гайларды, появилась на лестнице в одной рубахе, протирая глаза. И тут она увидела свою мать, в разодранных и окровавленных одеждах, со стрелой в бедре, неподвижно лежащую на земле. Из ее горла вырвался крик. Айменгарт подошла к ней и положила ей руку на уста:

            - Твоя мать не умерла, и мы сделаем всё, чтобы ее спасти. Но если ты будешь шуметь, то навлечешь на нее гораздо большую опасность. Поэтому вернись в свою кровать и спи!

            Девочка послушалась.

            Пока Элис разжигала огонь в очаге, чтобы согреть Гайларду, и пока Айменгарт пыталась осторожно расположить ее поближе к огню, они раздумывали, как привести к ней врача и Доброго Христианина, чтобы не привлечь внимания односельчан.

            - Нужно действовать очень быстро, - сказала Элис, - лучше всего до зари, под покровом ночи. И самое главное – это найти Доброго Христианина. Я боюсь, что мы не сможем так же быстро найти врача, особенно если речь идет о больной скромного происхождения…

            - Ты права, Элис, - отвечала ее невестка. - Но скажи мне: Азалаис, дочь Гайларды, разве она не научилась искусству врачевания от своей матери? Она могла бы, по крайней мере, попытаться вытащить наконечник стрелы и поухаживать за своей матерью. Что же касается Доброго Христианина, то я знаю, что Бернат де Мойревилль, диакон, ушел сегодня из Гайя в сторону Кастельнодари. Имея хорошую лошадь, можно нагнать его и привести сюда, чтобы он дал утешение Гайларде.

            - Тогда, если ты согласна, мы попросим Азалаис прийти к матери, а ты возьмешь коня мужа, чтобы пойти искать диакона. Я же в это время буду бдить подле Гайларды и следить, чтобы дверь была надежно заперта…

            На следующую ночь Арнот Доменек, муж Азалаис, постучал в ворота маленького дома.

            - Дама Айменгарт, я сделал то, что ты мне сказала. Я нашел Берната де Мойревилля и его товарища, они ожидают на лугу. Если ты желаешь, я тебя проведу, но я не буду идти с ними сюда. Я согласился найти их, потому что речь идет о моей теще, но я не хочу, чтобы меня видели вместе с ними. Нужно, чтобы ты сама это сделала или нашла кого-нибудь другого.

            - Да, среди трусов и предателей, - пробормотала Айменгарт так, чтобы Арнот не мог слышать. А затем продолжала громче. – Тогда идем, мы не можем терять времени. Гайларда должна получить consolament этой ночью. У нее очень сильная лихорадка, и она вскоре не сможет говорить. Может быть слишком поздно. Она не сможет дать свое согласие, рискует умереть без спасения души. Я сама приведу Добрых Людей в ее дом!

            Арнот Доменек, прибывший в Гайя под защитой жены сеньора предыдущей ночью, всячески показывал нежелание исполнять ее просьбы. Но, побуждаемый собственной женой и фактически под давлением супруги сеньора, он, в конце концов, отправился исполнять их поручения. Азалаис же очень испугалась самой мысли о сложной операции, которая ей предстояла, но она, не колеблясь, решила помочь матери, и пошла с Айменгарт в дом Гайларды.

            Ткачиха была без сознания. Ее дочь едва сдержала чувства, когда увидала мать в таком состоянии. Ее руки не дрожали, когда с помощью Элис и Аймегарт она вытащила стрелу из раны, потянув изо всех сил. В тот момент, когда кровь фонтаном хлынула на Азалаис, Гайларда открыла глаза. И эти широко открытые от страха глаза поймали взгляд дочери, которая тоже была очень испугана. Но колебание Азалаис длилось не более нескольких секунд. Она взяла себя в руки и принялась прижигать рану. Раздался крик боли, тело Гайларды изогнулось, затем опало. Казалось, дух Гайларды, не в силах вынести страданий, унесся в другое место… Запах горелой плоти наполнил маленькую комнату на втором этаже. Азалаис взяла мазь, найденную среди вещей матери, и нанесла на рану. Затем они отнесли ткачиху, лежавшую без сознания, в ее комнату.

            Когда занимался день, Элис и Айменгарт уже спали глубоким, хотя и беспокойным сном. Азалаис спустилась в сутул, чтобы приготовить повязки для матери.

            В течение всего дня больную терзала лихорадка, усилившаяся к вечеру, и ни лекарские травы, ни обертывания - состав которых Азалаис отказывалась называть – не могли ее утишить.

            А теперь Айменгарт шла рядом с Арнотом Доменеком в темноте, не выказывая ни малейшего желания с ним разговаривать. Ее глаза обжигали усталость и нахлынувшие слёзы, слёзы, которые она не хотела сдерживать. Она видела перед собой образ Гайларды, раскинувшейся на ложе, нагой и такой прекрасной, этот образ она уже почти десять лет хранила в своем сердце. Но теперь на этот образ неизбежно накладывался другой – Гайларды, лежащей на том же ложе, бледной и неподвижной, словно труп, Гайларды, с истерзанной плотью, умирающей… Если бы только Пейре был здесь, подле нее, если бы она могла согреть свое сердце в его объятиях, изгнать образы крови и смерти в сладком забытьи любви…

            Только когда Айменгарт оказалась перед диаконом, она, наконец, смогла справиться с рыданиями. Присутствие монаха, тихое и успокаивающее, умиротворило ее. Когда Арнот исчез в ночи, она опустилась а колени и нашла утешение в словах и жестах, которые она совершала всю свою жизнь:

            - Добрый Христианин, прошу благословения Божьего и вашего…

            Теперь она была уверена хотя бы в том, что сможет спасти душу своей подруги…

            На протяжении короткого пути она говорила с Бернатом де Мойревиллем о женщине, которой он готовился дать утешение, о женщине, одной из самых благочестивых и верных... И она рассказала ему обо всем, что произошло с ними после того, как Пейре вызвали на суд Инквизиции. Монах слушал внимательно и молча. Он не осуждал ее и не угрожал ей наказаниями за убийство, которое она совершила вместе со своим мужем. Однако она знала, что Добрые Христиане осуждают всякое насилие и причинение смерти.

            Придя в дом Гайларды, она отвела Добрых Христиан прямо в комнату больной. Присутствующие женщины – Элис, Айменгарт и две дочери Гайларды - едва смогли привести в чувство больную, все еще пребывавшую в сильной горячке. Наконец, она с трудом смогла заговорить и выразила желание получить consolament.

            Когда церемония закончилась, Гайларда измученно упала на постель. Сейчас она была уверена, что обретет свою ангельскую природу после смерти, которая, как она думала, уже близка. Ее глаза были еще открыты, но она уже начала впадать в сон - настолько ее измучила лихорадка.

            Женщины, за исключением маленькой Форессы, еще слишком юной, чтобы совершать melhorament, преклонили колени перед диаконом и его товарищем, а потом обменялись поцелуем мира с ними и между собою.

            И в это время дверь внизу открылась. Все замерли, затаив дыхание. На лицах читались тревога и усталость. Только Бернат де Мойревилль оставался спокойным.

            Человек на первом этаже не окликал хозяев. Он вошел без колебаний. Тяжелыми, конечно же, мужскими шагами он начал подниматься по лестнице… И вот Пейре Лауренк появился в комнате своей матери.

            - О, мой дорогой сын, - прошептала Гайларда, едва шевеля губами, - как это возможно? Я думала, что ты в Монсегюре. Как ты узнал, что я так нуждаюсь в тебе здесь?

            - Меня послал отец. После того, как он расстался с вами позавчера, он скакал всю ночь, прибыв в Монсегюр ранним утром. Он немедленно пришел ко мне и попросил поехать в Гайя, чтобы помочь вам.

            Айменгарт пошатнулась. Все вокруг нее словно закружилось. Она прошла несколько шагов, чтобы опереться о стену, пока комната не перестанет двигаться. Медленно она стала соображать, что же означают слова Пейре Лауренка: ее муж в Монсегюре, значит – в безопасности…

            Она приблизилась к пасынку. Не сдержав своих чувств, она бросилась ему в объятия со всем жаром, который объяснялся тем, что сын был так похож на отца…

            - Спасибо, - сказала она, - спасибо, Пейре.

            Пейре Лауренк не знал, адресованы ли эти слова ему, или она говорит со своим мужем, и не осмелился в свою очередь заключить ее в объятия. Но он вдохнул запах ее светлых волос, и его лицо осветила легкая улыбка…

            Айменгарт использовала присутствие Пейре Лауренка для того, чтобы доверить ему сопровождать Берната де Мойревилля и его товарища, которые хотели вернуться на дорогу в Кастельнодари перед тем, как взойдет солнце. Она также настояла на том, чтобы сопровождать их до выхода из деревни.

            После того, как они миновали укрепления, ее шаги замедлились:

            - Теперь я должна вас покинуть, мои глаза закрываются помимо моей воли, настолько я устала. Я хочу поблагодарить вас за то, что вы спасли мою самую дорогую подругу. Я также поняла, до какой степени хрупка наша земная жизнь в эти трудные и опасные времена. Меня преследует мысль о том, что если я буду ранена, как Гайларда, или серьезно заболею, то не буду способна говорить, даже если Добрый Христианин прибудет к моему ложу.

            Айменгарт замолчала на несколько секунд, потом упала на колени перед диаконом в снег:

            - Я прошу тебя, досточтимый Бернат, заключить со мной convenenza – пакт, который гарантирует мне счастливый конец…

            - Конечно же, дочь моя.

            Диакон поднял правую руку, как будто хотел возложить на голову Айменгарт. Но он не коснулся ее, его рука замерла:

            - Я обещаю заключить этот пакт с тобой, и гарантирую, что если случится так, что ты умрешь от раны или какой-либо иной смерти, и не сможешь больше говорить, то я или другой Добрый Христианин, который будет знать о нашем соглашении, примут тебя, если ты будешь еще жива.

            - Спасибо, Бернат. Прошу благословения Божьего и вашего.

            Наконец, Айменгарт добралась до своего дома. Элис, которая пришла раньше ее, уже спала, и никакой жар не освещал сутул. Огонь погас уже несколько часов назад. Сориентировавшись в темноте, Айменгарт поднялась по лестнице и тихо открыла дверь в супружеской комнате. Ложе было еще таким, каким она его оставила – с того времени прошло как минимум сорок восемь часов. Айменгарт быстро сняла вуаль, пояс, блиауд, чулки и башмаки. Она вынула карманное зеркальце из котомки и спрятала его в простынях, поближе к изголовью. Затем, следуя внезапному порыву, она сняла свою грязную, разорванную рубаху, которая уже послужила бинтами для Гайларды. Но вместо того, чтобы найти чистую, она полезла в сундук с вещами Пейре и достала его старый плащ, который принесла на ложе в качестве дополнительного покрывала.

            Абсолютно нагая, она нырнула под простыни и зарылась лицом в запах Пейре. Ей казалось, что она слышит его дыхание, там, высоко, в Монсегюре, среди Добрых Христиан, на неприступной скале…

            Через два дня лихорадка Гайларды, против всяких ожиданий, пошла на спад. Конечно, она не могла ходить, а сильно хромала. Но рана, кажется, закрылась без заражения. Все еще очень слабая, она держала белую руку дамы де Гайя в своей, сильной и мускулистой, на которой сказывались следы тяжелой работы. Они долго сидели так, не произнося ни слова. Наконец, Гайларда решилась заговорить:

            - Рана, которую мне нанес этот солдат, и все ужасы, которые мне довелось увидеть в прошлое воскресенье, все страдания, которые люди готовы причинить друг другу, совершили во мне какое-то преображение, которое я даже не смогу тебе объяснить…

            Айменгарт стыдливо опустила глаза. Поняла ли Гайларда, что она сделала солдату, когда та ждала ее вместе с Элис? Ткачиха продолжала говорить каким-то отрешенным, тихим голосом:

            - Итак, я решила, что после принятия consolament я не вернусь больше в мир, и отныне буду вести монашескую жизнь. Я буду жить здесь, ожидая смерти. Я слишком слаба, чтобы переезжать куда-либо. Моя дочь Азалаис, несчастливая в браке с этим мужчиной, который потерял свою веру, тоже сделается Доброй Христианкой, чтобы у меня была ритуальная компаньонка… Я говорю тебе об этом, потому что знаю, что я могу попросить тебя, чтобы ты разделила со мной новую жизнь, которая меня ожидает. Прежде всего, я тебя знаю: я люблю тебя больше, чем кого бы то ни было. О многих вещах мы никогда не говорили между собой, потому что мы понимаем друг друга без слов. Я знаю, что твоя любовь к Пейре сильнее, чем что-либо в этом трудном земном существовании, и я знаю, что вам предстоит еще многое пережить, много несчастий, конечно, но не только несчастий… Ничто не изменится в нашей дружбе. Я останусь в Гайя, и всегда буду готова помочь тебе в тот момент, когда ты будешь во мне нуждаться.

            Айменгарт поначалу никак не отреагировала. Ее глаза блестели от слез, потом медленно она опустилась на колени перед ложем и прижалась лбом к руке Гайларды:

            - Добрая Христианка, прошу благословения Божьего и Вашего.